Гольц Илья. По дорогам и ухабам жизни. Последний меньшевик. Иерусалим. 2003. (фрагмент)

8 Апр
2013

Самосуды

Остановлюсь ещё на одном явлении начального периода советской власти в Саратове. Это дикие самосуды народа (или толпы, называйте, как хотите) над схваченными ворами и карманниками на месте преступления.

Это, видимо, можно объяснить тем, что полиция, созданная Временным правительством, была разогнана. Новая полиция (милиция) ещё не была в достаточной мере сформирована и действенна. И в результате, население города оказалось в полной беззащитности против распоясавшихся уголовных элементов. И тогда оно взяло в свои руки «наведение порядка» в городе, а это проявлялось, в частности, в диких самосудах толпы. Вот два примера из многих, свидетелем которых мне пришлось быть.

В описываемое время городской транспорт (трамваи) находился в состоянии полной разрухи. На каждой остановке трамвай надо было «брать штурмом». Пассажиры облепляли вагон со всех сторон, висели на площадках, сидели на буксах, на крыше. Естественно, это были идеальные условия для «работы» карманников. И вот, втискиваюсь я в такой трамвай.

Повис, как многие другие, на поручнях. Вдруг слышу крики и сочный русский мат. Трамвай останавливается. Оказывается, один из пассажиров хватил за руку парня, залезшего к нему в карман. Схваченный карманник однако, вырвался и побежал. Толпа с гиканьем и криками «держи его, держи» устремилась за ним. Я тоже, из любопытства, побежал с толпой. Парнишка почему-то решил искать спасение на Волге. Он подбежал к реке прыгнул в воду и поплыл, чтобы спрятаться за лодкой, стоявшей на рейде недалеко от берега. Из подбежавшей к реке толпы никто лезть в воду не решился. Что делать? И тогда с берега началась «бомбардировка» парнишки, притаившегося за лодкой, камнями. Самого его не было видно.

Видны были только его руки, которыми он держался за борт лодки. Толпа настолько озверела, что град камней обрушился на лодку. В конце концов, она была разбита вдребезги. И показался сам парнишка. Голова его лицо, руки — всё было в крови. А толпа неистово продолжала добивать его камнями. И он исчез под водой. А толпа, удовлетворённая своим «успехом», медленно начала удаляться от реки, а кое-кто оглядывался: не выплыл ли он всё-таки? Жуткая это была картина — самосуд толпы.

А вот другой случай, правда, иного характера, который, чуть было не закончился самосудом.

Одним из первых декретов Советской власти было постановление о снятии офицерских погон. Сроки выполнения должны были быть определены военными секциями местных Советов. Как раз для этого было назначено заседание Саратовского Совета, куда я и направлялся. Не доходя одного квартала до консерватории, где заседал Совет, вижу, бежит молодой офицерик, а за ним гонится толпа. Желая знать, в чём дело, я побежал вместе с толпой. Толпа начала догонять офицера. Тот успел достичь здания консерватории и прижался к стене. Я тоже подбежал. Толпа окружила офицерика, видимо только что окончившего военное училище. Из толпы кричат: «Сорвать с него погоны!» Офицер выхватил из кобуры наган и направил его на толпу. Толпа отпрянула. Я прорвался через окруживших его людей, подошел к офицеру и, встав лицом к толпе, спрашиваю:

— В чём дело, товарищи?

Показываю свой депутатский мандат. Из толпы мне кричат:

— Товарищ депутат! Есть указ правительства о снятии офицерами погон. А он его не выполняет. Сорвать с него погоны!

Я начал разъяснять толпе смысл содержания указа и заявил, что именно сейчас созывается заседание нашего Совета, чтобы издать приказ о снятии погон офицерами саратовского гарнизона. Объясняю, что пока такого приказа нет, офицер имеет право не снимать погон. Но, никакие мои увещевания и разъяснения не помогли. Из толпы опять раздались крики каких-то провокаторов.

— Чего церемониться с золотопогонником! Сорвать с него погоны!

От толпы отделяются какие-то «сорви-головы» и направляются к нам. Тогда я вынул из бокового кармана свой браунинг и предупредил, что буду стрелять. Офицер с наганом стоит за моей спиной. В этот момент нам обоим неслыханно повезло. Привлечённые шумом и криками, на балкон консерватории вышли несколько депутатов Совета и видят меня, окруженного разъярённой толпой. Вмиг из здания выбежали несколько депутатов с красногвардейцами. Мы с офицером вошли в здание Совета. На этом вся история с погонами благополучно окончилась. Офицер с полчаса посидел в вестибюле. Отдышался от страха и, поблагодарив всех, ушел.

Акты самосуда совершались и по другим своеобразным поводам. Вот некоторые из них.

С самых первых дней большевистского переворота в Саратове вдруг выплыли на свет Божий всевозможные анархисты. Какие только названия они себе не присваивали. Некоторые из них, как, например, анархисты-коммунисты и анархисты-синдикалисты, были всем известны. Их теоретиками были Кропоткин, Бакунин, Прудон. Но тут вдруг появились какие-то новые разновидности анархистов: «анархоиндивидуалисты», «анархоинтериндивидуалисты» и ещё чёрт знает, какие другие.

Это были небольшие, но крикливые группки молодых людей — парней и девчат, метавшихся по городу с чёрными знамёнами, на которых большими белыми буквами было начертано: «Анархия — мать порядка», «Долой частную собственность» и прочие подобные лозунги. И начали эти «анархисты» грабить магазины, врываться в частные дома и тащить оттуда всё, что имело какую-нибудь ценность. Это было настолько возмутительно, что с ними быстро покончили отряды красногвардейцев и граждан-добровольцев. И надо признать, что если квалифицировать действия последних с точки зрения законности, это был «узаконенный» самосуд.

Кроме указанных выше, так сказать, политических лозунгов, на черных знамёнах анархистов были и такие лозунги: «Долой буржуазные предрассудки», «Долой стыд», «Да здравствует свободная любовь». Причём, последние лозунги начали претворяться в жизнь самым натуральным образом. В городе начали появляться «парочки влюблённых» голышом, в чём мать родила. Идёт, бывало, такая парочка по улице и по их адресу несётся мужской мат, бабы плюют им вдогонку, мальчишки свистят... А они идут себе с высоко поднятыми головами, как ни в чём не бывало. И с этими явлениями было скоро покончено, причём опять-таки методом самосуда. Выше я писал, каково тогда было положение с городским транспортом. И вот, в переполненный трамвай, когда на подножках вагонов висят люди, вдруг прицепляются такие голые «анархисты» — он и она.

И тут расправа над ними совершалась мгновенно: их в буквальном смысле выбрасывали из трамвая на мостовую.

Однажды, летом 1918 года, я сам имел «удовольствие» лицезреть подобную картину. Еду я, как обычно, утренним рабочим поездом из Саратова на завод в Князевку. Почти перед самым отходом поезда в наш вагон влетает парочка голых. Парень и девушка. Находившиеся в вагоне рабочие загоготали, женщины покраснели до ушей и не знали, что делать, куда глаза от стыда спрятать. И вот, к этой «милой парочке» подходят два пожилых рабочих, берут их обоих в охапку: «Ну, быстро выкатывайтесь отсюда, пока живы!» Голый парень, было, заартачился, девица расхорохорилась. Тогда подошли ещё несколько рабочих, поволокли их к дверям и под одобрение всего вагона выбросили их на перрон. И предупредили, что если они попытаются сесть в поезд, их выбросят прямо на ходу. Так, фактически самосудом, закончился этот эпизод с претворением в жизнь лозунга «анархоинтериндивидуалистов» — «Долой стыд».

Мешочничество

Из других социальных спутников Октябрьской революции, и особенно у нас в Саратовской губернии, было «мешочничество». Что же это было такое? В связи с наступившим хаосом в хозяйственной жизни страны, огромные массы людей из городов и деревень занялись спекуляцией. Из Саратовской губернии, которая была тогда богата дефицитными продовольственными товарами — мукой, зерном, поваренной солью, рыбой, печёным

хлбом, в центральные районы страны, и в первую очередь — в Москву, стремились тысячи спекулянтов, везя всё это в мешках и ящиках в переполненных пассажирских поездах и пароходах.

На всех промежуточных железнодорожных станциях между Саратовом и Москвой, где поезда простаивали часами, возникали не узаконенные советскими властями продовольственные базары, на которые съезжались сотни и сотни людей из близлежащих посёлков и городов, чтобы запастись продовольствием «на саратовском поезде». Такое положение на железных дорогах, когда в каждом составе ехали сотни спекулянтов (и не

только, разумеется, продовольствием), вынудило советское правительство создать специальную железнодорожную милицию, на которую была возложена обязанность, обыскивать все поезда, вылавливать спекулянтов и конфисковать везомые продовольственные и другие товары. В этих условиях расцвело пышным цветом новое беззаконие, уже со стороны железнодорожной милиции: взяточничество, присвоение конфискованного, насилие, особенно над спекулянтками, и тому подобный произвол. Почуяв

запах «жареного», в милицию проникли крупные спекулянты, особенно спекулянты золотом, на которое в то время был большой спрос в Москве.

Через несколько лет после описанных событий мне рассказали секрет, каким образом саратовские милиционеры провозили царские золотые монеты по железной дороге в Москву. По тем временам это было очень опасное предприятие, в случае неудачи грозившее расстрелом. Каждый милиционер, по долгу службы, имел личное оружие — винтовку. Так вот, для нелегального провоза этих монет в прикладе под металлическими частями винтовки высверливались отверстия, в которые закладывались монеты. Так что с внешней стороны ничего нельзя было заметить. И так как винтовка являлась личным оружием милиционера, то она была всегда при нём — и на посту, и на отдыхе. Приезжая в Москву, как охранник поезда, он спокойно миновал вокзальную охрану и сбывал золото скупщикам за большие деньги. И как мне бахвалились много лет спустя бывшие милиционеры, не было ни одного случая, чтобы кто-нибудь из них попал в ЧК. История умалчивает, как это могло случиться?

1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд (1 голосов, средний: 5,00 из 5)
Загрузка...

Оставить комментарий или два

Страница 1 из 11

Наверх